Мы опять хотим в клетку

Руководитель театра «Сатирикон» Константин Райкин о новых методах современного искусства, культурных запретах и о борьбе за нравственность в России и СССР.


райкин 2

На заседании в общественной палате РФ и на VII съезде Союза театральных деятелей России Константин Райкин резко выступил против цензуры в искусстве и попыток общественных организаций посягать на свободу творчества. VODA собрала его самые яркие высказывания.

Проклятие отечественной культуры

Меня тревожит ситуация, которая складывается в стране по отношению к произведениям искусства. Очень беспокоят эти агрессивные незаконные наезды на художественные высказывания. А еще меня волнует странная дистанцированность власти и государства к этой теме. Очень явно считывается пассивное нежелание в это всерьез вмешиваться. Я в этом вижу очевидное посягательство на свободу творчества, на статью конституции о запрете цензуры. По мне так это осуществление цензуры, но просто другими способами.

Я родом из СССР. И все мои творческие достижения произошли в то время. Тогда я стал артистом, сыграл важнейшие роли и приобрел какую-то известность, получил какие-то звания…

Но я категорически не хочу возвращаться в эти времена по одной простой причине: это все существовало в условиях чрезвычайной несвободы. А проще говоря — идиотизма.

Идиотизма, при котором все самое живое, яркое, настоящее, творческое и острое было изуродовано по желанию начальства. Когда мы по 8-10 раз сдавали спектакли, когда нам выкручивали руки и когда все это превращалось во что-то вялое, среднее и никого всерьез не затрагивающее.

Давайте вспомним историю нашей страны. В 1993 году была приятна конституция Российской Федерации. И произошло событие вековой значимости — запрет цензуры. Запрет проклятия и позора отечественной культуры и искусства. Многовекового проклятья. Потому что все самое лучшее, все, чем мы гордимся, было когда-то под запретом. А теперь это наша гордость. Все самые великие фамилии: Пушкин, Гоголь, Островский, Шостакович и многие другие. А давайте вспомним вторую цензуру, уже при советской власти. Когда все-таки напечатанные произведения Достоевского и Островского опять запрещались к постановим. Повесть Достоевского «Записки из подполья» считалась просто непроходимой. Или другой известный пример: в Московском театре сатиры у Марка Захарова запретили тогда очень успешный спектакль «Доходное место» по Островскому.

А это все так называемая борьба за нравственность. За ней скрывалась жесткая идеология, соблюдение интересов правящей верхушки. И все это делалось под очень высокими словами: о нравственности, о каких-то духовных началах. На самом деле это все было противоположно нравственности, за этим были совершенно другие цели: сохранение строя, сохранения режима. А то, что было истинно нравственным, находилось якобы в  оппозиции, а, значит, нравственным не называлось. Происходила эта подмена, и мы сейчас снова с ней сталкиваемся.

Цеховая солидарность  

Папа, когда понял, что я стану артистом, научил меня одной вещи. Он как-то в мое сознание вложил одну такую вещь, он называл это — цеховая солидарность. Это некая этика по отношению к занимающимся одним делом вместе с тобой. И, мне кажется, сейчас время всем про это вспомнить.

Потому что меня очень тревожат эти, так сказать, наезды на искусство, на театр, в частности. Эти совершенно беззаконные, экстремистские, наглые, агрессивные, прикрывающиеся словами о нравственности, о морали, и вообще всяческими, так сказать, благими и высокими словами: «патриотизм», Родина» и «высокая нравственность». Вот эти группки оскорбленных якобы людей, которые закрывают спектакли, закрывают выставки, очень нагло себя ведут, к которым как-то очень странно власть нейтральна — дистанцируется. Мне кажется, что это безобразные посягательства на свободу творчества, на запрет цензуры.

И что сейчас происходит? Я сейчас вижу, как у кого-то явно чешутся руки это изменить и вернуть обратно. Причем вернуться обратно не просто во времена застоя, а еще в более давние времена — в сталинские.

Потому что наши непосредственные начальники с нами разговаривают таким лексиконом сталинским, такими сталинскими установками, что просто ушам своим не веришь.

Это говорят представители власти, мои непосредственные начальники, господин Аристархов (первый заместитель министра культуры Владимир Аристархов — прим. редакции) так разговаривает. Хотя его вообще надо переводить с аристархского на русский, потому что он говорит таким языком… Просто стыдно, что от имени министерства культуры так человек разговаривает.

Мы сидим и слушаем это. Мы что — не можем как-то высказаться все вместе?

Я понимаю, у нас довольно разные традиции, в нашем театральном деле — тоже. Мы очень разобщены, мне кажется. Мы достаточно мало интересуемся друг другом. Но это полбеды. Главное, что есть такая мерзкая манера — клепать и ябедничать друг на друга. Мне кажется, это просто сейчас недопустимо. Цеховая солидарность, как меня папа учил, обязует каждого из нас, работника театра — артиста, режиссера ли, — не говорить в средствах массовой информации плохо друг о друге. И в инстанциях, от которых мы зависим.

Ты можешь сколько угодно быть не согласным творчески с каким-то режиссером, артистом — напиши ему смску злобную, напиши ему письмо, подожди его у подъезда, скажи ему.

Но не надо в это вмешивать средства массовой информации, и делать это достоянием всех. Потому что наши распри (которые обязательно будут), творческое несогласие, возмущение — это нормально. Но когда мы заполняем этим газеты и журналы, и телевидение — это на руку только нашим врагам. То есть тем, кто хочет прогнуть искусство под интересы власти. Маленькие конкретные идеологические интересы. Мы, слава богу, от этого освободились.

Не надо сразу закрывать все. Или, если закрывают, надо реагировать на это. Нам вместе. Вот попытались там что-то сделать с Борей Мильграмом в Перми. Ну, вот как-то мы встали дыбом, многие. И вернули его на место. Представляете? Наша власть сделала шаг назад. Совершая глупость, сделала шаг назад и исправила эту глупость. Это потрясающе. Это так редко и нетипично. Мы сделали это. Вместе собрались и вдруг высказались.

Цензура и культура

Эту книжку мерзкую я уже читал. А сейчас меня опять заставляют ее читать, эту книжку. Я имею ввиду историю с борьбой за нравственность. Как только я слышу об этой борьбе за нравственность, которую осуществляет разные странные общественные организации, я начинаю думать: «о-о-о…» Ведь цели здесь совсем другие. Что-то в этом совсем другое. Я в этом сразу вижу фальшь.

Это прекрасно, что нет цензуры. На само деле, искусство не нуждается в цензуре. Искусство само по себе, внутри себя, в своей непростой системе имеет достаточное количество фильтров.

Художник все пропускает через себя. И даже когда все лучшие мотивы его души  выражаются в произведении, казалось бы, самым агрессивным, критическим, трагическим и черным путем. В конечном итоге все рано это делается ради чего-то высокого, истинного и светлого. Другие фильтры- это критики, зрители и так далее. Так что существует масса препятствий безнравственному.

И как показывает практика, то, что называют безнравственным, оказывается, совсем не является таковым. А под нравственностью подразумеваются совсем другие вещи.

Методы современного искусства 

Я не понимаю, почему выставку этого замечательного фотографа (Джона Стерджеса —прим. редакции) закрыли. Говорят, кому-то это не понравилось… Но ведь это нормально в искусстве. Людям не нравится новое. А искусство постоянно меняет способы и пути воздействия.

Нужно сказать, что современный человек при всей лавине очень страшной информации, которая ежедневно на него обрушивается, защищается от жизни, у него есть броня. Потому что сострадательность, доброта и чувство справедливости, которые всем нам присущи, этой всей лавины не выдерживают.

А какие у искусства задачи? Вот сейчас открою достаточно точную формулу. Смысл искусства в том, чтоб сделать жизнь ощутимее. И не каждый художник это осознает. Но задача искусства именно такая. То есть у искусства противоположная цель этой броне.

И искусство ищет новые пути, как проникнуть под эту защитную оболочку. Поэтому оно меняет способы воздействия.

Поэтому современное искусство становится более жестким. Сцены насилия иногда становятся страшными и физиологическими. Сцены эротизма — еще более откровенными.

А все для того, чтобы проникнуть под кожу читателя, зрителя. Речь персонажей становится приближенной к живой уличной речи, более грубой, она приближается по лексикону к реальной речи, документальной речи жителей городов и сел. И это нормально. Так развивается искусство. Препятствовать этому невозможно. Даже какими-то запретами. В современном цивилизованном мире итак существуют предупреждения: о ненормативной лексике, о возрастных ограничениях… И этого достаточно.

Конечно, кого-то эти проявления искусства шокируют. А шок, надо сказать, это тоже один из методов, которым современное искусство пользуется. Все мировые современные драматурги, как правило, пользуются какими-то шокирующими приемами. Кого-то это возмущает, кто-то просто уходит. И это, кстати, тоже нормально. Так возмущались всегда, увидев что-то новое, непривычное. А искусство стремиться к непривычному.

Значит, надо к этому относиться культурно. Терпимо. А нетерпимость, неприемлемость, агрессивность по отношению ко всему новому — это свидетельство недостаточной культуры. Потому что, мне кажется, культура сама по себе — это ряд внутренних запретов. Культура начинается с запретов. Вот почему мне кажется, что нашей стране категорически не хватает культуры. И, я думаю, это важнейшая тема.

Культура, состояние душ и мозгов — это важнейшие составляющие в жизнеспособности нации.

Закрытие выставки Джока Стерджеса

Как такового состава преступления или юридических причин, по которым эту выставку нужно было закрыть, никто не нашел. Но ее закрыли. Закрыли, потому что эти организаторы выставки и галереи просто ни на шутку перепугались. Конечно. Я вообще не понимаю, почему офицеры России должны решать эти вопросы. Вас интересует нравственность? Посмотрите вокруг. Вранье, коррупция, мздоимство, пьянство… Сверху до низу. Вам нечем другим заниматься? Вы увидели полураздетую девочку на фотографии. Ах-ах! И все полемики: это пропаганда педофилии или не пропаганда педофилии? А вы не обратили внимание, что это замечательные фотографии? Что это очень красиво?

А вам не кажется, что если ориентироваться на психологию педофила, то даже фотография на паспорт у него вызовет определенные эротические ассоциации. А вам не хочется закрыть пляж в Артеке?

Обратили ли вы внимание, что девочки с 12 до 15 лет достигают такого совершенства линий и форм, что это просто действительно невероятно красиво. Не приходит вам в голову, что эти картины рассчитаны на такое восприятие. Вот почему так помолодела спортивная и художественная гимнастика. Вспомнить хотя бы гениальную румынскую гимнастку Нади Команечи, которая в 13-14 лет достигла такого совершенства, что уже в 16 так не могла. Но это была абсолютная красота. Это если не быть педофилом.

Если же быть педофилом и рассчитывать на педофилов, тогда действительно. Тогда я посоветую заняться еще и Пушкинским художественным музеем. Там, понимаете, очень большие подозрения и чувства вызывает, скажем, Давид — не надеть ли трусы на него. А лифчик на Венеру не хотите?

Ведь важно то, как на все это смотреть. А вся эта борьба за нравственность фальшива. Я этому не верю. Не верю я этим кадрам, которые я увидел: когда люди в форме пытаются скрутить человека, который поливает картины мочей, да так, что руки у него все равно свободны. И он все равно поливает. Я за такие этюды выгоняю студентов из института. Потому что может офицеры они хорошие, но артисты плохие. И эти инсценировки — я им не верю. Потому что раз уж ты скрутил, не давай ему продолжать это мерзкое действо. А он продолжает.  Значит, это плохо изображено. Значит, это инсценировано, значит, это фальшивка.

Роль государства в российском театре 

Вообще, у власти столько соблазнов, вокруг нее столько искушений, что умная власть платит искусству за то, что искусство перед ней держит зеркало и показывает в это зеркало ошибки, просчеты и пороки этой власти. А не за то платит власть, как говорят нам наши руководители: «А вы тогда и делайте. Мы вам платим деньги, вы и делайте, что надо». А кто знает? Они будут знать, что надо? Кто нам будет говорить?

Я сейчас слышу: «Это чуждые нам ценности. Вредно для народа». Это кто решает? Это они будут решать? Они вообще не должны вмешиваться. Они должны помогать искусству, культуре.

Собственно, я считаю, что нам надо объединиться. Еще раз говорю: нам надо объединиться. Нам надо плюнуть и на время забыть о наших художественных тонких рефлексиях по отношению друг к другу. Мне может сколько угодно не нравиться какой-то режиссер, но я костьми лягу, чтоб ему дали высказаться. Вообще это я повторяю слова Вольтера. Практически. Ну, потому что у меня такие высокие человеческие качества. Понимаете? А вообще, на самом деле, если не шутить, то мне кажется, это все поймут. Это нормально: будут несогласные, будут возмущенные.

В кои-то веки наши деятели театра встречаются с президентом. Это встречи такие нечастые. Я бы сказал, декоративные. Но все-таки они происходят. И там можно решить какие-то серьезные вопросы. Нет, почему-то и здесь начинаются предложения установить возможную границу трактовки классики. Ну зачем президенту-то устанавливать эту границу? Ну зачем его в эти дела… Он не должен вообще этого понимать. Он не понимает — и не нужно ему понимать. И вообще, зачем устанавливать эту границу? Кто на ней будет пограничником? Ну не надо это… Пусть ее трактуют… Кто-то будет возмущен — замечательно.

У нас вообще в театре происходит масса интереснейших вещей. И масса интересных спектаклей. Ну, масса — я называю, когда много. Я считаю, это хорошо. Разных, спорных, прекрасных. Нет, мы опять почему-то хотим…

Мы друг на друга клевещем, доносим иногда — прямо вот так, ябедничаем. И опять хотим в клетку. В клетку-то зачем опять?

«Чтоб цензура, давайте!» Не надо, не надо! Господи, что же мы утрачиваем и сами отказываемся от завоеваний? Что же мы иллюстрируем Федора Михайловича Достоевского, который говорил: «Только лиши нас опеки, мы тут же попросимся обратно в опеку». Ну что же мы? Ну неужели он такой гений, что и на нас настучал на тыщу лет вперед? Про наше, так сказать, раболепство.

Я предлагаю: нам нужно внятно высказаться по этому поводу. По поводу этих закрытий, а то мы молчим. Почему мы молчим все время? Закрывают спектакли… Запретили «Иисус Христос — суперстар». Господи! «Кого-то это оскорбило». Да, оскорбит кого-то, и что?

И церковь наша несчастная, которая забыла, как ее травили, уничтожали священников, срывали кресты и делали овощехранилища в наших церквях. Она сейчас начинает действовать такими же методами. Значит, прав был Лев Николаевич Толстой, который говорил, что не надо соединяться власти с церковью, иначе она начинает не богу служить, а власть обслуживать. Что мы в большой степени наблюдаем.

Взрывоопасно: все оттенки голубого

Расскажу одну интересную историю. У нас есть спектакль «Все оттенки голубого». Очень хорошая современная пьеса, где в центре внимания мальчик, который в 15-16 лет обнаружил, что он гей. Я биолог в прошлом я знаю, что 2-3 процента человеческого потомства имеет эту ошибку хромосомы. И никакого отношения эти случаи к извращениям, к половой распущенности не имеют. Так распоряжается природа.

Так вот, эта пьеса разбирает подобный случай. Пьеса очень талантливая, где всем мнениям есть место. Там есть персонажи- абсолютные гомофобы, есть люди сочувствующие, родители, где отец военный, а мать работает в отделе кадров, есть и сами голубые. В общем этот спектакль мы играем давно, он имеет очень большой успех. Мы привезли спектакль в мой родной Санкт-Петербург.

Начав спектакль, мы получили приказ остановить его, потому что был звонок о том, что заложена бомба. У артистов шок. Я вышел к зрителям, остановил спектакль, все объяснил. Зрители вышли на улицу. Два часа стояли на холоде, происходило все это зимой. В итоге после проверки никакой бомбы, конечно, не обнаружили, все вернулись и досмотрели спектакль до конца. Но то же самое повторилось на следующий день. Точно так же. Звонок по поводу бомбы, остановка действия…

Позже в одном из интервью господин Милонов (депутат законодательного собрания Санкт-Петербурга Виталий Милонов— прим. редакции) говорил, что он не ожидал от Райкина такой гадости, что он привезет такое в Санкт-Петербург. Естественно, он спектакль не смотрел и стал пересказывать его содержание, рассказывая сценарий какого-то фильма. Он даже пьесу не читал.

Оказывается, эта история: «не читал, но осуждаю», имеет место и в наше время, а мы ее хотели оставить в проклятом прошлом.

By: Наталья Лучкина

Поделиться:
  •  
  •  
  •  
  •  

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *